А с каким пунктуационным знаком связано происхождение слова дотошный

Журнальный зал: Знамя, №10 - Ефим Гофман - Пырнуть пером

«наделить» слово каким-то значением, применимым только к данному только любознательность, но и обострить в сознании значение традиций . что все элементы текста прямо или опосредованно связаны с предметом . пунктуационное и м е н а п р и л а г а т е л ь н ы е: дотошный, мудреный. Ответ на вопрос: С каким пунктуационным знаком связано происхождение слова дотошный? А) Точка Б) Вопросительный знак В). А. Г. нет комментариев 22 декабря Представление информации Выбор Остальные рекомендации носят пунктуационный и эстетический характер А. колонки — дотошного изучения правой части окна не предполагается . Когда начинается серьёзная игра, логотип просто пишут каким-нибудь.

Необходимо обратить внимание на отдельные случаи упо- требления этой частицы: Ну, как не порадеть родному человечку! Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Чем ты не молодец? Где он только не бывал! Чего он только не видал! Обрыскал свет; не хочешь ли жениться? Да не изволишь ли сенца?

Сиди тут, пока не приду. Отдай кольцо и ступай; не то я с тобой сделаю то, чего ты не ожидаешь Пушкин. На- верху за потолком кто-то не то стонет, не то смеется Чехов.

У партизан были не только винтовки, но и пуле- меты Ставский. Частица ни употребляется для усиления отрицания, на- пример: Ни косточкой нигде не мог я поживиться Крылов. На небе позади не было ни одного просвета Фадеев. Ме- 25 телица даже ни разу не посмотрел на спрашивающих Фа- деев.

Правила русской орфографии и пунктуации. — 1957

В деревне теперь ни души: Повторяющаяся частица ни приобретает значение союза, на- пример: Нигде не было видно ни воды, ни деревьев Чехов. Ни музы, ни труды, ни радости досуга — ничто не заменит единственного друга Пушкин. Но толпы бегут, не замечая ни его, ни его тоски Чехов. Я не знаю ни кто вы, ни кто он Тургенев. Необходимо обратить внимание на отдельные случаи упо- требления частицы ни: Слушайтесь его во всем, что ни прикажет Пушкин.

Не мог он ямба от хорея, как мы ни бились, отличить Пушкин. Куда ни оглянусь, повсюду рожь густая Майков. Кто ни проедет, всякий похвалит Пушкин. Частица ни в придаточных предложениях указанного типа примыкает к относительному слову или к союзу, и поэтому придаточные предложения начинаются сочетаниями: Эти сочетания вошли в некоторые устойчивые обороты: Пишется ни в устойчивых сочетаниях, в которые входят местоимения, например: Чтобы правильно написать согласную в конце слова или перед другими согласными п или б, ф или в, т или д, с или з, к или г, ш ИЛИ жнужно взять другую форму того же слова или подобрать другое слово того же корня, где после согласной оказалась бы гласная, и писать ту согласную, которая пишется перед гласной, например: В ряде случаев для правильного написания согласной можно изменить слово так, чтобы после согласной оказалась не глас- ная, а согласная р, л, м, н, в, например: Правописание согласных, которые нельзя проверить путем изменения слова, определяется в словарном порядке, например: В приставках без- воз- вз- из- низ- раз- роз- чрез- через- перед глухими к, п, с, т, ф, х, ц, ч, ш, щ пишет- ся с вместо з, например: В глаголах перед -с я сохраняется написание той формы, к которой -ся присоединяется, например: В прилагательных, образованных от иноязычных собствен- ных имен географических наименованийоканчивающихся на -ц с предшествующей согласной, кроме -ц, пишется -ц-ский, например: В прилагательных, образованных от иноязычных собственных имен, оканчивающихся на -ц с предшествующей гласной, а также на -цц- обычно пишется -ц-кий, причем двойное ц основы сохраняется, например: В группе согласных например, стн, стл, здн и.

Для правильного 28 написания надо изменить слово или подобрать другое слово с тем же корнем так, чтобы после первого или второго соглас- ного этой группы стоял гласный, например: Однако пишется блеснуть хотя блестетьплеснуть хотя плесксклянка хотя стеклолестница хотя лесенка.

Чтобы знать, в каких случаях следует писать щ, а в каких шч, или жч, или сч, или зч, или стч, или здч, надо уяснить себе состав слова.

Пишется щ в тех случаях, когда оно целиком относится или только к корню, или только к суффиксу, например: Пишется сч на стыке приставки и корня, когда с отно- сится к приставке, а ч к корню, например: Пишется шч, жч, сч, зч, стч или здч: В словах счастье, песчаный пишется сч. В числительных от 11 до 30 перед ц пишется д, например: В словах, произведенных от основ на -к, -ч, -ц, перед суффиксами, начинающимися с н, пишется ч хотя в некото- рых из этих слов произносится ш: Так же пишутся женские отчества, произведенные от муж- ских отчеств на -ОН, например: В сло- вах, произведенных от основ на -х, перед суффиксом пи- шется ш, например: В отдельных случаях пишется сочетание шн: Двойные согласные пишутся при сочетании приставки и корня, если приставка кончается, а корень начинается одной и той же согласной, например: Двойные согласные пишутся при сочетании составных частей сложносокращенных слов, если одна часть кончается, а другая начинается одной и той же согласной, например: Двойное н и двойное с пишутся при сочетании корня и суффикса, если корень кончается, а суффикс начинается согласной н или с: Двойное н пишется в числительном одиннадцать.

Двойное н пишется в суффиксах -енн- -они- прила- гательных, образованных от существительных, например: Всматриваясь в причудливые очертания формы произведений Синявского, можно, помимо прочих неожиданностей, обнаружить следы ее причастности к эстетике коллажа.

Язык коллажа, коренящийся в нехитрой процедуре резать — клеить, оказал значительное и яркое влияние на культуру второй половины ХХ века. Чуткое отношение Андрея Донатовича к плодотворности для современной литературы такого приема, как открытый композиционный стык, придает эстетическим устремлениям писателя черты общности с художественными поисками Параджанова в сфере визуальной и Шнитке в сфере звуковой.

Упомянутый стык может присутствовать на страницах прозы Терца в качестве экспрессивной детали. Ненормативное отточие, отточие-гигант лукаво подмигивает читателю приветом из другого вида искусства.

Эффектными частностями коллажная техника Синявского, однако, не ограничивается. Внушительное обилие извлечений из писем и ничем не прикрытые пробелы-склейки между кусками текста — такая форма оказывается оптимальным способом представить авторское сознание во всей его беззащитной оголенности.

Сознание Синявского, углубленное и сосредоточенное на категориях предельно высоких и серьезных, одновременно вынужденно впитывает в себя, как губка, хаос неприглядной лагерной повседневности. Последняя представлена в книге намеренно неотшлифованными, грубыми и неряшливыми речевыми кусками. Их совокупность составляет партию каторжного хора, окружающего автора. Коллажный строй книги способствует выявлению ее диалогической сути. В некоторых случаях острие контрастного стыка, сопрягающее и разграничивающее отдельные фрагменты книги, обнаруживается и внутри их текста.

Так, цитата из блатной песни, случайно застрявшая в мозгу писателя, получает абсолютно неожиданную характеристику: Наибольшую дерзость проявляет орудие Абрама Терца, когда добирается до уровня смыслового. Тут-то Синявский может позволить себе пырнуть пером не более не менее, как… все творчество Александра Сергеевича Пушкина.

С бесцеремонностью зеваки Терц подглядывает за творческим процессом Пушкина, словно за работой таинственного фантастического механизма: Для того же, чтобы читатель как можно острее ощутил нематериальность природы пушкинского вдохновения, пушкинской порождающей фантазии, Синявский дает этой субстанции нарочито эксцентричное наименование.

Понятие пустота, обыденным сознанием воспринимаемое как негативное, трансформируется писателем в позитивное качество определения: Истоки уникальной способности Гоголя придавать своим нелепым гротескным фантомам, мнимостям и фикциям необычайную выпуклость, рельефность, изобразительную яркость коренятся, по предположению Андрея Донатовича, в искусстве и таинствах колдунов, магов, умеющих, согласно сказочно-мифологическим представлениям, воскрешать мертвецов, одушевлять стихии неживой природы.

Самое удивительное, однако, состоит в том, что рассматриваемый феномен является для Синявского не просто предметом отвлеченных штудий, но руководством к действию. Действие это проявляется подчас в жанре, казалось бы, наименее предназначенном для явлений подобного толка. Публицистика Синявского с особой остротой отражает идею, принадлежащую к числу существеннейших для данного автора.

Идею свободы, идею противостояния абсолютно независимой личности, индивидуальности, бескомпромиссно препятствующей любым попыткам порабощения со стороны всевозможных тоталитарных режимов, политических доктрин, догматических идеологем.

При этом — формальные рамки жанра Синявский откровенно раздвигает. Ощутимо привнося в свои тексты начало игровое и ироническое, писатель вовлекает жанр публицистики в водоворот карнавала. Предаваясь волне карнавальной стихии, мы порою обнаруживаем, что идейные абстракции под пером Синявского оказываются способными превращаться на мгновение в химеры фигуративного толка, в подобия персонажей.

Каким образом писателю удается достигать такого эффекта, вроде бы избегая при этом в своих статьях и эссе всяческой портретности кроме разве что отдельных штрихов и надуманных фабул?

С помощью все того же неизменного терцовского ножа.

МетаШкола - интернет-кружок для 5 класса

Рассекая клетчатку нормативной публицистичности, писатель получает возможность вмонтировать внутрь текстов голоса упомянутых персонажей, краткие фрагменты их прямой речи, предельно выразительные и красочные в стилистическом и интонационном отношении.

Уютно разместившись по отведенным гнездышкам, в нужный автору момент они выщелкивают со стремительной резкостью разжимающейся пружины. Рассмотрим же три картинки подобного рода, расположенные в хронологическом порядке и сопровождаемые двумя примечаниями в стиле фантастического литературоведения Абрама Терца. На сцену выходит персонаж.

Кто он, этот странный незнакомец? Не будучи представленным читателям по имени-отчеству-фамилии, поначалу он может показаться обобщенно-усредненным советским партийным функционером. Вслушавшись же в его выразительную дикцию, можно с основанием воспринять ее и приметой, выдающей лицо совершенно конкретное.

Перед нами — весьма известный коллега Синявского по литературному цеху, писатель-фантом, незабвенный Леонид Ильич Брежнев. На протяжении нескольких абзацев эссе он делится с читателями своими мыслями их мы здесь подробно рассматривать не будем и яркими, внутренне самодостаточными высказываниями на которых, напротив, сосредоточим пристальное внимание. Высказываний, в сущности, совсем. Как штангисту, дает автор своему герою три попытки произнесения фразы, но, по всей вероятности, поднять штангу тому было бы легче.

Разберемся в ее элементах подетальнее. Действительность исходя из напрашивающейся фонетической ассоциации — непорочная девственность, источник абсолютной чистоты. Искусство — это, как мы уже убедились, напротив, нечто абсолютно неприличное, похабное.

Элемент третий — прячется за скобками. Именно он ставит под сомнение арифметическую банальность формулы, возвращая ей своим качеством искомого алгебраического неизвестного респектабельный status quo.

Любой, кто пытается вывести так называемую действительность из непорочно-одномерного состояния в пространство многомерности и глубины, иными словами — пытается осознать действительность во всей ее сложности, неоднозначности, противоречивости, это в соответствии с заданной системой координат — растлитель, совратитель, преступник, враг.

Не случайной воспринимается в данной связи тюремная фраза, брошенная в адрес Синявского и неоднократно помянутая им в позднейших текстах: Рассматриваемый персонаж из эссе — с виду недотепа и пустомеля — на любую угрозу нерушимости строя, вознесшего его на вершину кремлевского Олимпа, реагирует с чуткостью сейсмографа, с оперативностью… жандарма.

Вторая картинка связана со стороной биографии Синявского, не менее значительной, нежели его поединок с советской властью.

Речь идет о его решительной и методичной конфронтации с идеологией русского почвенничества и с фигурой его крупнейшего и влиятельнейшего выразителя на современном этапе Александра Исаевича Солженицына. В незаметном читательскому невооруженному глазу чередовании и соотношении двух перемещающихся по тексту ипостасей расщепленного Андрея Донатовича обнаруживается внутренняя конструктивная логика, отдаленно напоминающая принципы кинематографического параллельного монтажа. Синявский-художник под занавес затевает миниатюрный парад-алле, выводя на арену вместо дрессированных тигров или медведей персонажа, не уступающего им по части оглушительного рявканья.

Этот герой, в отличие от персонажа предыдущей картинки, образ собирательный. Справа — по порядку — р-р-равняйсь!. Образ, нарисованный Синявским-художником с помощью данной гротескной гиперболы, олицетворяет тупик казарменного единомыслия. При благоприятствующем стечении обстоятельств именно к такому результату могла бы привести атмосфера насаждаемого культа Солженицына.

Можно лишь сожалеть о том, что к созданию подобной атмосферы приложил руку и сам Александр Исаевич: Вроде бы — все сказано? Здесь-то происходит и вовсе несусветное. На самом деле это — центон. Он сконструирован автором из двух чужих микротекстов, филигранно отделенных друг от друга ножевой царапиной тире.

Синявский же как публицист, так и художник с любопытством заядлого авантюриста пассивно наблюдает за кадром — как схлестнулись в отчаянной схватке две цитаты, как антиплюралистическому мировоззрению Солженицына-идеолога наносит удар ниже пояса…!

Связь подобных проявлений художественной честности с мужеством гражданским была естественной и органичной. Непреходящую значимость творческих достижений Солженицына пятидесятых-шестидесятых годов модернист и эстет Синявский, при всей инакости своих художественных устремлений, осознавал. К бесстрашию человека, посягнувшего на незыблемые устои тоталитарного режима, относился с неизменным почтением. Потому в начале рассматриваемой статьи он, разочаровывая искателей дешевого нигилистического разоблачительства, говорит: Здесь я должен попросить прощения за свою мистификацию с помощью излюбленных приемов Абрама Терца о приемах этих мы поговорим отдельно.

Третья из приведенных в предыдущем абзаце цитат — не об Александре Исаевиче, а… об Александре Сергеевиче. Высказывания подобного рода, с непринужденной щедростью рассыпанные по книгам Андрея Донатовича, всякий раз брошены им как будто невзначай, мимоходом, на лету.